Недавно в публичном доме одного из поволжских городов служил человек лет сорока, по имени Васька, по прозвищу Красный. Прозвище было дано ему за его ярко-рыжие волосы и толстое лицо цвета сырого мяса.
     Толстогубый, с большими ушами, которые торчали на его черепе, как ручки на рукомойнике, он поражал жестоким выражением своих маленьких бесцветных глаз; они заплыли у него жиром, блестели, как льдины, и, несмотря на его сытую, мясистую фигуру, всегда взгляд его имел такое выражение, как будто этот человек был смертельно голоден. Невысокий и коренастый, он носил синий казакин, широкие суконные шаровары и ярко вычищенные сапоги с мелким набором. Рыжие волосы его вились кудрями, и, когда он надевал на голову свой щегольской картуз, они, выбиваясь из-под картуза кверху, ложились на околыш картуза, — тогда казалось, что на голове у Васьки надет красный венок.
     Красным его звали товарищи, а девицы прозвали его Палачом, потому что он любил истязать их.
     В городе было несколько высших учебных заведений, много молодёжи, поэтому дома терпимости составляли в нём целый квартал: длинную улицу и несколько переулков. Васька был известен во всех домах этого квартала, его имя наводило страх на девиц, и, когда они почему-нибудь ссорились и вздорили с хозяйкой, — хозяйка грозила им:
     — Смотрите вы!.. Не выводите меня из терпения, — а то как позову я Ваську Красного!..
     Иногда достаточно было одной этой угрозы, чтоб девицы усмирились и отказались от своих требований, порой вполне законных и справедливых, как, например, требование улучшения пищи или права уходить из дома на прогулку. А если одной угрозы оказывалось недостаточно для усмирения девиц, — хозяйка звала Ваську.
     Он приходил медленной походкой человека, которому некуда было торопиться, запирался с хозяйкой в её комнате, и там хозяйка указывала ему подлежащих наказанию девиц.
     Молча выслушав её жалобу, он кратко говорил ей:
     — Ладно...
     И шёл к девицам. Они бледнели и дрожали при нём, он это видел и наслаждался их страхом. Если сцена разыгрывалась в кухне, где девицы обедали и пили чай, — он долго стоял у дверей, глядя на них, молчаливый и неподвижный, как статуя, и моменты его неподвижности были не менее мучительны для девиц, как и те истязания, которым он подвергал их.
     Посмотрев на них, он говорил равнодушным и сиплым голосом:
     — Машка! Иди сюда...
     — Василий Мироныч! — умоляюще говорила девушка. — Ты меня не тронь! Не тронь...

Страницы: (13) : 12345678910111213

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Солнце на небе ярко празднует, ветер стих, на море взглянул, нельзя - ослепнешь.
     Переходим какие-то пути, спотыкаемся, свертываем по серой улице пакгаузов - и вдруг попадаем неожиданно в поток людей, спускающихся сверху из города в порт. Что-то похожее на крестный ход: так много, такие разные. Панамы, босоногие ребятишки, солдаты, перчатки, шелковые зонтики, опорки, воротнички...
     Идем. Чей-то голос сзади - неуклюжий и медлительный:
     - Воны, чорноморьци, давишь говорыли, что к нам прыйдуть. Вот и прыйшли.
     Я обернулся: рябой солдатик поучал своего товарища.
     - А офыцеров воны и не побили вовсе, тильки заперли. Я ж знаю. Я...
     И нету: пропал в толпе. Мимо - уж новые: студент и девица. Девица прижималась к студенту и, должно быть, вздрагивала.
     - "Потемкин", - говорил студент, - самый новый броненосец. Понимаешь, если он на самом деле - так ведь это...
     Наш "крестный ход" свернул на Новый мол. Здесь было ближе к какому-то неведомому центру и оттого тише, серьезней.
     Около огромной горы деревянных ящиков стояли неподвижные фигуры, как будто сторожили.
     - Вы что тут? - спросил Григорий Васильич.
     - А вот - около водки. С монополькой ведь ящики-то: не дай бог - пронюхают! Мы от комитета.
     На фонарь взгромоздился юноша в мягкой рубашке и черном пиджаке, глаза у него девичьи, синие. Поднял над толпой руку:
     - Товарищи! Этот день...
     Его слушали. Голова кружилась от солнца, от людей, понять что-нибудь мешала неотвязная мысль, такая неподходящая: "Но ведь в черном пиджаке ему, должно быть, отчаянно жарко..."
     В толпе прорубилась какая-то просека, уличка...

Замятин Евгений Иванович   
«Три дня»

Биография

Произведения

Статьи

Сочинения

Галерея

Цитаты

Ваши заявки