В осеннюю гололедицу, возвращаясь домой со сбора милостыни, бабушка Акулина поскользнулась, упала и сильно разбилась. Когда она барахталась на панели, пытаясь встать, её увидел знакомый полицейский, подошёл к ней и, думая, что она, по обыкновению, «выпимши», стал ругаться.
     - Ишь, старая чертовка, — говорил он, — опять наклюкалась! И скоро ли только ты издохнешь? Сколько из-за тебя я разного беспокойства принял! Ах ты...
     Он смотрел на неё сурово, тон его голоса был зол и резок, но бабушку Акулину всё это не смущало. Она знала, что он добрый солдат, зря её не обидит, в часть не отправит — разве первый раз ему приходится поднимать её на улице!
     Он никогда не отправляет её в «каталажку», а всегда домой, если же ругается, так это ничего, — нельзя же, в самом деле, не ругать человека, который причиняет беспокойство.
     И, стараясь загладить свою вину, она собрала все силы, желая подняться на ноги, но застонала, сморщилась и снова вытянулась на панели, охая и кряхтя.
     — Старая швабра! — сказал полицейский и стал поднимать её.
     — Никифорыч, голубчик, не тронь! Разбилась я, видно.
     - Ну! Вставай! Разобьёшься ты... как же...
     - Ми-илый ты мой, Никифорыч, ноженьку мозжит... правую ноженьку... не тронь, погоди! Умираю.
     - Что ты, в самом деле, старуха! Как я тебя тут не трону? Лежишь на видном месте и орёшь, ну ин в уголок вон отползи, коли исправду что у тебя.
     - Никифорыч, смерть моя пришла! Отвёз бы ты меня домой!
     - Возись с вами, черти мохнатые! Извозчик!
     Через несколько минут они оба уже ехали на извозчике. Бабушка Акулина сидела внизу пролётки и охала, а Никифорыч, мрачно насупившись, поддерживал её голову и уговаривал старуху:
     — Эй, чёртова перечница! Будет уж... не скули!..
     - Больно, голубчик.
     — А кто виноват?
     - О-ой! И деньги просыпала. Всё, старая шкура, потеряла.
     - Какие такие?
     — Милостыню... семь копеек!
     - Эка сумма! Ф-ф! — фыркнул Никифорыч в свои рыжие усы.
     - Да ведь, ми-илый! у меня народ на руках... Всякая кроха в дело идёт. Ой! вели ты извозчику-то потише ехать!
     - Ты! — внезапно озлился Никифорыч, по-видимому, без всякой причины. — Деревня чёртова! Аль не понимаешь, что больную везёшь? Пошёл ровней.
     Он смерил спину извозчика суровыми глазами и продолжал говорить старухе уже более мягко, чем раньше:
     — Народ на руках.

Страницы: (8) : 12345678

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... — Нет, я приду. — Зачем, Франсуа? Ты еще слишком мало работаешь у господина Магена, чтобы отпрашиваться. Нет, он все равно будет завтра сидеть в вестибюле у справочного окошка, как всякий раз, когда ей делают операцию. — Будь внимателен, когда переходишь улицу. Ты такой рассеянный… Ах, мадмуазель Трюдель, если бы вы знали, какой он рассеянный! На сегодня, похоже, все. К концу Франсуа уже переминался с ноги на ногу; как обычно, весь час он простоял в позе, смахивающей на ту, какую когда то принимал в церкви, держа обеими руками шляпу перед собой. Жермена всякий раз предлагала: — Положи шляпу мне в ноги… Но он не клал: кто то сказал ему, что это приносит несчастье. Нет, он не был суеверен — все получалось чисто машинально. В коридоре гулко разнесся первый звонок, возвещающий, что посетителям осталось ровно пять минут. Жермена торопила: — Ступай, Франсуа, ступай. Сестры не любят, когда родственники сидят до последней минуты. Оба испытывали облегчение. Да, когда он наклонится поцеловать ее в лоб, надо будет поостеречься, чтобы она не почувствовала запаха. Он ведь поклялся ей, что со спиртным покончено. Только стоило ли? Она ведь все равно не поверила. — Держись, Франсуа! Уходя, он догадался улыбнуться м ль Трюдель. По коридору старался идти неторопливо, чтобы не выглядело так, словно он убегает, отбыв неприятную повинность. Его уже не трогали ни больничный запах, ни больные, которыми битком набиты палаты. Как всегда, его мучил вопрос, будет ли еще открыта дверь двадцать седьмой палаты. Как повезет. Он уже уяснил себе, как идти по коридору, чтобы лучше было видно. Это отдельная палата, в ней всегда полно цветов, на лампе розовый абажур. Завернув за угол, он уже знает, открыта дверь или нет: если закрыта, цветы стоят в коридоре у стены. За год Франсуа привык, что женщины в больнице забывают про стыдливость. Но пациентка из двадцать седьмой не такая, как остальные. У нее всего навсего нога в гипсе, которая первое время была подвешена на чем то вроде блока. Молоденькая белокожая блондинка. Время проводит, покуривая сигареты и читая иллюстрированные журналы. Франсуа всего раза два три видел ее лицо: оно все время скрыто журналом. Обычно она лежит откинув одеяло, а здоровую ногу подгибает так, что с определенного места из коридора видны волосы, ну и все прочее...

Сименон Жорж (Simenon Georges)   
«Четыре дня бедного человека»

Биография

Произведения

Статьи

Сочинения

Галерея

Цитаты

Ваши заявки