Максим Горький - Статьи - Л. Андреев. О «Двух душах» М. Горького

Л. Андреев. О «Двух душах» М. Горького

Для тех, кто читал статью М. Горького в «Русском слове», его «Две
души» не представляют собою ничего неожиданного и нового. Та же ненависть и
презрение к Востоку и скорбь о нашей азиатчине, тот же решительный взмах
пера, в одно мгновение рассекающего самые сложные узлы, в какие издревле
запутался и завертелся наш русский дух. И разве только еще прямолинейнее
ставится вопрос и еще решительнее рассекающий жест писателя.
Все дурное с Востока, все хорошее с Запада — таково основное и
категорическое утверждение М. Горького, столь категорическое, что оно
кажется почти метафизичным и от немногих доказательств, приводимых
писателем, лишь теряет в силе и убедительности, как это свойственно всякой
метафизике. И я не стану здесь повторять тех веских и порою ядовитых
возражений, которые уже были высказаны М. Горькому по поводу Востока,
неизмеримо более сложного, мудрого и значительного, чем это кажется
писателю: там, где царят чувство и заранее готовая мысль, всякие возражения
и доказательства являются ненужными.
Сама по себе мысль о противуположности Востока Западу совсем не нова и
уже в значительной степени исчерпана в спорах; и будь высказана эта мысль в
другой, более мягкой и доступной разуму форме, а также другим, менее
популярным писателем, а не Горьким — она едва ли обратила бы на себя
внимание и вызвала настоящий ответ. Но, наряду с умерщвлением Востока, той
же, если не более тяжкой участи подвергает М. Горький и весь русский народ,
что уже вовсе выходит за пределы «западничества» и всей статье его дает
неожиданный смысл, о котором я скажу ниже. Вот характеристика русским,
даваемая М. Горьким:
«У нас, русских, две души: одна от кочевника-монгола, мечтателя,
мистика, лентяя, убежденного в том, что «Судьба — всем делам судья», «Ты на
земле, а Судьба на тебе», «Против Судьбы не пойдешь», а рядом с этой
бессильной душой живет душа славянина. Она может вспыхнуть красиво и ярко,
но недолго горит, быстро угасая, и мало способна к самозащите от ядов,
привитых ей, отравляющих ее силы».
О третьей душе, которая была бы у нас, М. Горький ничего не говорит,
по-видимому, ее нет; а эти две, сколько их ни складывай, результат дают
весьма неутешительный, но вполне соответствующий тому, что еще недавно на
столбцах «Русского слова» говорил писатель о бессилии и пассивности
великороссов, об их единственном умении — уходить от жизни, а не творить
таковую!
И в дальнейшем изложении своем, с восторгом, который мы вполне
разделяем, писатель говорит об активности западноевропейских народов, об их
неутомимости в исследовании, в творчестве жизни, в углублении и
совершенствовании ее форм. Предостерегая нас от пессимизма — «он постыден
для молодой нации», его основа в том, что «натуры пассивные,
созерцательные, склонны отмечать в жизни преимущественно ее дурные, злые,
унижающие человека явления», ибо «за ними удобно скрыть свое слабоволие,
обилием их можно оправдать свою бездеятельность», — он верно и метко
характеризует начала противуположные, активные: «Натуры действенные,
активные, обращают свое внимание главным образом в сторону положительных
явлений...»
Все это так, и все это напечатано в журнале «Летопись», вышедшем в
декабре 1915 г. в городе Петрограде, в момент, как раз особливо подходящий
для того, чтобы всех нас призывать к активности и подражанию Западу.
Но чем больше соглашаемся мы с похвалою активности Запада, чем
ненавистнее становится в наших глазах «бессильный и постылый пессимизм», не
способный отмечать положительные явления, тем непонятнее становится для нас
позиция самого М. Горького, его собственный беспросветный пессимизм, с
каким относится он к русскому народу. Дело не в восторгах, которых русский
народ еще не заслужил и не скоро заслужит, а в простой справедливости,
которая и преступнику оставляет «искру Божию» и дает надежду на
возрождение. И если вообще не следует унижать человека, с чем мы опять-таки
с восторгом соглашаемся, то есть ли последовательность в том, чтобы целый
народ был унижен? И если вообще всякий человек нуждается в ободрении, то
насколько такое ободрение народу, который так или иначе, плохо ли,
хорошо ли борется за свою жизнь? А ведь на страницах всей статьи писателя
ни единого бодрого слова о русском народе, ни единого просвета в
непроницаемой тьме, которою окутаны обе «Души» его! Как начато, так и
кончено: торжественной и пышной панихидой.
И неизбежно напрашивается тот неожиданный вывод, о котором я
предупреждал читателя: сам М. Горький, карающий нашу пассивность и уныние,
не является ли тем «Lupus in fabula»*, о котором рассказывается? Он сам, со
своими «Двумя душами» и своей «Летописью», не оказывается ли тем пассивным
и бездеятельным славянином, мрачный пессимизм, слабоволие и пассивность
которого столь настойчиво противуполагаются яркой активности воюющего
Запада?

------------
* Волк в басне (лат.). Употр. в значении: легок на помине.

Есть старый и порядочно избитый афоризм: «ex oriente lux»*, и против
него всеми своими статьями борется М. Горький. Но мы боимся, что,
переместив так решительно солнце на Запад и в полный мрак погрузив Россию,
писатель попал в то именно положение некоторой двойственности, которое так
удачно изобразил Пушкин:

Се с запада восходит царь природы,
И удивленные народы
Не знают, что начать:
Ложиться спать, — или вставать.

------------
* С востока свет (лат.)

Так оно и выходит, и даже поверхностное рассмотрение журнала
«Летопись» подтверждает наше опасение, что не только сам М. Горький, но и
остальные народы, следуя за ним, охвачены удивлением и решительно не знают,
что начать: ложиться спать или вставать.
Начнем с обложки. Воспевающий активность и сам рожденный в момент
наивысшей активности, когда все народы Запада во главе с Германией, Англией
и Францией напрягают все свои силы и всю свою национальную мощь для борьбы,
этот журнал самим своим тихим названием: «Летопись» — уже свидетельствует о
некоей пассивной созерцательности, о своей готовности смотреть и
записывать, но отнюдь не творить. Не бешено-активный Ахиллес, даже не
хитроумный Одиссей является вождем и идеалом этих удивленных народов, а
смиренный летописец Нестор, бесстрастный повествователь о чужих деяниях.
А за обложкой удивление разрастается с каждой статьей, — «растет с
быстротою тыквы», по живописному выражению Горького в одном из его
рассказов. Как было задолго объявлено, наилучшим украшением «Летописи»
является «Дневник» Л. Толстого — и это очень удачно для начинающего
журнала. Но при чем здесь солнце с Запада? Всем известно отношение Толстого
к Востоку, его увлечение буддизмом и Шопенгауэром, пламенным почитателем
нирваны, его религиозность, его анархизм; да и в дневнике все это выражено
с большою полнотою и даже как бы нарочитостью, весьма отрицательно относясь
к западникам Грановскому, Белинскому и Герцену, Толстой тут же говорит о
«прелестной книге индийской мудрости» (Joga's philosophy), порицая Ломброзо
(«ограниченный, наивный старикашка»), хвалит заезжего японца. И по всему
дневнику рассеяны критические выпады против Маркса и марксистов. Как это
понять свежему человеку? Приведен ли «Дневник» лишь для доказательства
того, чем не должен быть русский человек, или — что допустимо в этом
царстве удивленности, — солнце в этом месте журнала по-прежнему продолжает
восходить с Востока?
Но «Дневником» удивление не ограничивается. Устами М. Горького, своего
вдохновителя, как это значится на обложке, страстно понося бездеятельный
пессимизм, не способный подмечать «положительные явления», журнал печатает
весьма мрачную статью-разговор г. Плуталова и уже совсем пессимистическое
письмо из Франции г. Лозовского. Речь в письме идет о тех условиях, на
каких наши союзники представляют себе возможным и желательным мир с
Германией. Взяв несколько безвестных органов печати и безвестных французов,
охваченных аннексионистским бредом и погруженных с головой в католические и
иные реакционные мечты, г. Лозовский чистосердечно принимает их за всю
мыслящую Францию и таким мрачным возгласом заключает свое весьма любопытное
письмо:
«Таковы те чаяния и надежды, которые выплывают на взбаламученную
поверхность французской общественной жизни и вскрывают движущие силы
современного мирового конфликта».
Это ли не мрачно?
Но особенно ярким и даже ослепляющим светом разгорается удивление
народов в «письме в редакцию» «одного из недоумевающих». Надлежащую
этическую оценку этого письма, напечатанного редакцией «из сострадания»,
причем сама редакция «не во всех воззрениях совпадает» с г.
«Недоумевающим», дал г. Заславский в газете «День»: «Наполненное грубой
бранью против Плеханова, Бурцева и Алексинского, таинственное письмо далеко
выходит за пределы принятого в нашей серьезной журналистики».
Но, как это ни странно, еще более странным является самое содержание
письма. Если М. Горький находит у русского народа «Две души» и притом
одинаково скверные, то письмо «Недоумевающего» открывает у того же русского
народа «два патриотизма», также одинаково скверных и зазорных, ибо один —
это патриотизм чеховского лакея Фирса, другой — лакея Смердякова; и как не
дает третьей души М. Горький, оставляя нас в отчаянии, так не дает
третьего, более приличного патриотизма и г. «Недоумевающий».
Две души — и обе ничего не стоят; два патриотизма — и оба лакейские.
Это ли не мрачно? Это ли не пессимизм, убивающий всякое хотение, всякую
волю, почти всякую надежду? Поверить всему этому, — так и жить не стоит, а,
«сложив бездеятельно руки на пустой груди», — головою в омут. И при чем,
наконец, активный Запад во всей этой доподлинной славянщине, печально
оправдывающей слова того же М. Горького о единственной способности
великороссов — это к уходу из жизни?
Не таков Запад, не таковы его речи, не таковы и поступки. Что бы он ни
делал и какие бы цели ни ставил он в своей борьбе, он идет к ним решительно
и смело, о чем свидетельствует и вся его текущая жизнь, полная горения,
энергии и силы. Критика, но не самооплевание и не сектантское самосожжение,
движение вперед, а не верчение волчком — вот это истинный образ. И идти за
Западом — это значит прежде всего быть полной противуположностью «Летописи»
с ее удивленными народами, Плуталовыми и Недоумевающими.
Не стоило М. Горькому перетаскивать солнце с Востока на Запад лишь для
того, чтобы ярче осветить его лучами такую безнадежную и унылую пустыню в
восточнославянском стиле, какою является по первой своей книжке пристрастно
созерцательная «Летопись»!

Источник: http://www.maximgorkiy.narod.ru/

Тем временем:

... Однако же и после присоединения к России силой оружия с краем этим вовсе не обращались, как с завоеванным. На всем пространстве нашей обширной империи русские и поляки пользуются одинаковыми правами. Поляк вступил через это соединение в среду того обширного союза славянских народов, который составляет империю, и этим самым стал пользоваться многими преимуществами, которые естественно вытекают из принадлежности к сильному государству.

4. Западным областям старой Польши, присоединенным затем к немецким государствам, пришлось испытать иностранное воздействие в такой степени, что польское население оказалось там в меньшинстве и с каждым днем все больше растворяется в толще германского племени; так дело обстоит в Силезии, в Померании и в части великого княжества Познанского.

5. В областях, присоединенных к Российской империи (не входящих в состав Царства Польского) и называвшихся раньше Литвой, Белоруссией и Малороссией, поляки составляют приблизительно пятидесятую часть всего населения. Остальные почти сплошь русские. Эти последние хранят еще свежую память о насилиях, выпавших на долю их отцов при польском владычестве, и питают к своим господам, пережитку прежнего строя, такую ненависть, что спасением своим они отчасти обязаны русскому правительству. Среди областей, составляющих часть Австрийской империи, восточная часть Галиции, некогда носившая название Червонная Русь и придерживающаяся греческого церковного обряда, почти целиком сохраняет свою народность, и поляки там далеко не пользуются сочувствием коренного населения: остальная часть, где господствует римский церковный обряд, почти совсем онемечена.

6. В случае соединения прежних польских земель в одно такое целое, где поляки оказались бы в большинстве, составилось бы таким образом государство с населением никак не более 6—7 миллионов и в нем оказались бы вкрапленными в большом числе немцы и евреи.

Восстановление независимой Польши, с таким составом населения, окруженной большими и сильными державами, если бы это и оказалось в данный момент осуществимым, не давало бы поэтому никакого ручательства в длительном существовании...

Чаадаев Петр Яковлевич
«Несколько слов о польском вопросе»